Когда седлали мы коней В предожидании начала – Там, на рассвете наших дней Такая музыка звучала! Бил барабан, горланил горн – Неприхотливо, но задорно... Был ожиданий мир мой полн Под этот вздорный рокот горна. Потом – взросления пора. Летели дни, плелись недели, Гитары нашего двора Смеялись, плакали и пели, А мы спешили за судьбой Куда-то, как-то и зачем-то.. Пришли другие инструменты – Тромбон, валторна и гобой. И вот – составился оркестр, В котором тварей всех по паре: Смычковых, духовых, ударных. Гармония вершилась здесь: Шопенно пенился рояль, Стенали скрипки исступленно, Пока не смяло их вуаль Свинцовым свингом саксофона. Джаз – это кризис сорока Годов, преодоленье страсти, Пора умеренного счастья И предпоследнего витка Времен, где можно не спешить, Попридержать судьбы качели... Но крик измученной души – Печальный плач виолончели – Раздался. Вырвался, призвав Иную музыку, где ныне И присно властвует Мстислав, Аккомпанируя Галине. В звучании виолончели Не голос слышится, но глас Того, которому отмщенье, Того, кто взыщет и воздаст. Он – композитор, дирижер!.... Но исполнители устали. Прошла прелюдия, ужò - Пора подумать о финале, Когда судьба взнесет топор, Напялив красную рубаху, И маршем си-бемоль минор Нашепчет: "А пошёл ты, милый!" В тот мир далекий, мир иной, За грань прощенья и прощаний Лишь ты проследуешь со мной - Виолончели плач печальный.
*** Переводы с немецкого ***
Michael Hüttenberger, "MusikalischerKonjunktiv" О музыке в сослагательном наклонении
Когда б имел я к музыке талант, Я б инструмент освоил музыкальный, Пусть хоть ударный, барабан банальный – И гордо назывался б "Музыкант".
Вращаться в мире вальсов и сонат, Быть музыкантом - это актуально! Я стал бы знаменитым моментально, Когда имел бы к музыке талант.
Но мне медведь на ухо наступил, Взамен я сочиняю тексты, веря Что можно вольность допустить в размере
(Пусть даже с формой я слегка переборщил И толком написать сонет не смог - Ведь музыкальности, увы, мне не дал Бог).
***
Bianca Gillich, "Tagesbeginn" Рассвет
Я люблю эти утренние часы, в которых, не разбирая дороги, устало бреду со вчерашней газетой. Бывает, что кружится голова и от вопросов темнеет в глазах.
Я спрашиваю: а что происходит там, за стеклянной дверью?
Спрашиваю себя: а там ли души уходят в ничто, иль под открытым небом?
Люблю это внутреннее успокоение, пока я на сон грядущий твой допиваю кофе, который уже остыл, потому что я снова заснула.
ГРИГОРИЙ БЕРКИН
Природный цикл ею завершен
Люблю осенний дождь! Открыты окна, И шум дождя на землю и листву, Когда еще, не как зимою, блёкло, Не все деревья сбросили красу. Созревшая гармония природы! Небесной влагою напоена земля, Отдавшая плоды, и вновь свободна До нового весеннего тепла. Долг отдала, сполна свершила дело. Теперь - в заслуженной истоме, налегке, И пьет дожди, питая свое тело, Чтоб вновь предстать в зеленом парике. Кому-то нравится весна в расцвете, Кому-то – снежный с холодом сезон, Кому-то – солнце, море, свежий ветер, Цветы и горы, леси дачный дом. Мне по душе и ближе все же осень Со струйками-слезами по стеклу, Как будто бы отсрочить время просит Вслед уходящим солнцу и теплу. Не только совершенных красок смелость, Не только лист так золотом тиснен, А просто есть законченность и зрелость, Природный цикл ею завершен.
Руки в мольбе
К знаменитой картине "Молящиеся ладони" Альбрехта Дюрера (1471 – 1528)
Известная картина всему миру С изображением лишь молящихся рук Любого потрясает странной силой И аурой, разлитою вокруг. В мольбе ладони, сложенные вместе, Ничьи, но каждого, поскольку тела нет, В талантливом художественном блеске Несут покой, надежду, мир и свет. В смиреньи и надежде скрыта сила, Способная и ложь,и зло унять. Святая простота объединила Чтоб замысел Всевышнего понять. Как гениально просто. Только руки! Ничьи и каждого – уж долгие века Просящиеся к Небу на поруки, Чрез покаянье в вечности витать. 10.08.05
Джоконда
(после посещенияЛувра)
Как будто с временем повенчан Квадратный маленький портрет, В котором отсветы да Винчи Блистают вот уж сотни лет. Как в музыке повторы рондо, Веками просвещенный люд Стремится повидать Джоконду, В шедевр времени взглянуть. Мы с восхищением внимаем Ее улыбке, тайне глаз И с безуспешностью гадаем, Чем покоряет образ нас. С непостижимою усмешкой, Над зрителем имея власть, Царит она в музейном блеске И знает многое о нас. Какая кистьюв лита сила, Какой спокойный мудрый взгляд! Века способности не смыли Нести магический заряд. В оцепенении застыла Пред этим таинством толпа – Такою обладает силой Произведение творца. И так пройдут еще столетья: Пред Моной Лизою народ, Всё восторгаясь в междометьях, Едва ль поймет да Винчи код. 18.07.05
ИРИНА МОНАСТЫРСКАЯ
* * *
Любовная лодка разбилась о быт? Нет, я не верю! Нет — отвергаю! Убедитесь — она летит, Волны собой рассекая!
Каждая досточка в ней как сталь, Как поцелуй безудержной страсти! Каждая досточка в ней — хрусталь, Звенящий о вечном, бескрайнем счастье!
Бескрайнем, как этот морской простор, Не сулящий ни мели, ни суши. Но я к небеса мподнимаю взор И молю: "Упаси наши души!
Упаси наши души от малодушья От жестокости, лжи и обид, Упаси наши души от ночного удушья, От того, что мы называем БЫТ !
В котором ржавеет сталь, В котором хрустит хрусталь!"
Моё священное древо
Меня в детстве учили молиться, Говорили: "На образ крестись. На колени не грех опуститься. Так что, детка, давай, становись!"
Но, склонившись, я оттирала На коленках засохшую грязь, Запинаясь, молитвы читала И вертелась, на бабку косясь.
Сгоряча оплеух получала, Засмотревшись на птиц за окном, И обиженно долго молчала, Скрыв лицо под колючим платком.
Но сейчас же – чуть бабка за двери – Я сбегала через окно К той далёкой, единственной ели, Что посажена кем-то давно.
Там, укрывшись под тенью прохладной, Исцарапав об иглы руку, Доверяла обиды тайно Дикой ели, как ближнему другу.
Как я искренне верила, будто Эти ветви имеют душу, Потому что так просто имудро, Так внимательно могут слушать.
... Ель срубили, а сердце ныло Одиноко в груди где-то слева. И я семечко посадила Под корнями священного древа.
*** Переводы с немецкого ***
Klaus Kleinmann, "Kathedrale in St. Petersburg"
Кафедральный собор в Санкт Петербурге
Спокойно восседаешь ты - Гигант, одетый в мрамор и порфир, Поднявшись ввысь над приземленной суетой. И лик твоих злачёных куполов открыт ветрам и белым облакам. А у подножият воих колон снуёт толпа, толпа без края, В священном лоне тишь многоголосьем нарушая. Но смотришь ты наэто безучастно сам.
Так и меня у врат бесстрастно Ты принимаешь под гиганский свод И предстаёшь в сверкающе-прекрасном И ослепительном сияньи света, поражаешь роскошью картин. С воздушной лёгкостью, изогнутый изящною дугою Разверзнут купол многотонный надо мною. Ты улыбаешься моей душе с вершин...
Кто входит, затаив дыханье, Боясь оставить след и сделать вдох, Тот тихо лишь скользит в стеснённом ожиданьи. Но если бы он смог решиться на слово громкое, на смех, на крик, То эхо вырвалось бы ввысь, ошеломляя силой и игрою, Родив предчувствие, что что-то неземное, Великое спало вего земной груди.
ИРИНА ХЕЙФЕЦ
*** Переводы с немецкого ***
Natalia Carvajal, "Einstimmung"
Гармонизация
мать взахлеб читала гессе пав под деревьями авокадо она чувствовала себя под колесом прав у меня нет (на водительские я не сдала ни по-английски ни по-немецки ни по испански) это была присто поездка в нордическую белизну совсем медленно очень экстремально нет это вовсе это не цвет это мое детство не могу поверить что ты провела свое в ростоке когда я Это увидела оно было серое я полюбила снежок и фрау майер через букву "y" акриловые цветы на ее фартуке манили меня точно так же как и ее запретные для меня сахарные сухарики её волнистый попугайчик укусил меня тогда за пальчик на кухне точно такой же как и последующие затем белые встроенные с линолеумом который так остро пах ноги в лиловых тромбозных узлах каждый утро в 5 часов при намывании площадки и раз в неделю при укладывании в кровать пьяницы-мужа он вечно ломился в чужие двери крича какому-то максиму открой говорю максимально перевыполненным был урожай кстати горького тоже звали максим к учебе в школе максима горького совершенно непригодна строчила во все инстанции фрау овечка она же ламм ровным почерком фиолетовыми чернилами как в мое прекрасное небесно-голубое будущее я играла с фрау майер в войну и мир она взялась подготовить меня к настоящей жизни а не к той которая выпала на долю ей самой это звучит действительно свежо для эмигрантской литературы но мы же ведь в германии! мать напевала про зеленые плоды авокадо на чужом языке в маленькой деревушке по-немецки уже засыпая по-немецки дыша между тоннами снега в транзитном бетоне клуба с асбестовым пабло нерудой свободной + к тому же немецкой молодежи асбестово-любовная лирика возникала в холодных джунглях чàтясь со мной на непонятном языке у меня уже есть separée на случай если дело пойдёт separée со скрежетом желтых трамвев и видом с балкона на пром- зону соединяют нас в литературном бюро стихов я сажусь в автобус на дисплее надпись посадки нет и еду вдоль по краю твоего молчания я уже потеряла смысл поэзии в наше глобально-рваческое время ты все надеешься что обращение в рабствоя зыка равносильно обретению свободы но палатки революционеров в то время как немецкие флаги трепещут на крыльях машин в душно-национальном футбольном лете сексуальны черно-красно-золотые танга с подходящим бюстье очень милы флажки-носочки флажки-мини-юбочки сумочки-флажки банданы made in china там где когда-то были лирические воззвания –
